– Черт возьми! Я ведь собирался лечь в кровать и поспать. Но, кажется, это придется отложить. – Мне пришлось наклониться, чтобы сесть в машину. – Поехали, Ульрих.

Ульрих захлопнул мою дверь и занял место шофера. Рядом с ним сел тот самый молодой человек с пронзительно свежим лицом. Мы двинулись в западном направлении.

– Куда мы едем? – спросил я.

– Вы все узнаете в свое время, – ответил Шем. – Хотите выпить? А может, закурить? – Он открыл ящик с напитками, который выглядел так, будто его достали с затонувшего «Титаника», и предложил коробку с сигаретами: – Это американские сигареты.

Я закурил, а от напитков отказался: когда тебе ни за что ни про что отстегивают двести марок, надо иметь свежую голову.

– Не будете ли вы так любезны поднести мне огонек? – попросил Шем, вставляя сигарету в рот. – Единственное, что мне не удается, это зажигать спички. Я потерял руку, когда Людендорф бросил нас на штурм Льежской крепости. А вы были на передовой?

Голос у него был мягкий, и говорил он вежливо, даже вкрадчиво, почти растягивая слова, но тем не менее в интонации проскользнул отзвук металла, и я подумал, что такой голос может заставить человека наговорить на себя черт знает что. С таким голосом можно сделать блестящую карьеру в Гестапо. Я дал ему прикурить, закурил сам и откинулся на спинку сиденья.

– Да, я был в Турции.

О Боже, сколько людей – и так неожиданно – заинтересовались моим военным прошлым! Может, мне стоило обратиться с прошением насчет заслуженной награды, какого-нибудь «Значка ветерана»? Я выглянул в окно и увидел, что мы приближаемся к Грюневальду – лесному массиву по берегу реки Хафель в западной части Берлина.

– А в каком чине вас демобилизовали?

– В чине сержанта. – Я почувствовал, что он улыбается.

– А я был майором, – уточнил он с единственной целью поставить меня на место. – И после войны вы пошли в полицию?

– Нет, не сразу. Какое-то время я состоял на гражданской службе, но она была нестерпимо однообразной, и в 1922 году я поступил в полицию.